fiafia: (Le déjeuner de Marie)

Это не книжка (пока не книжка - я искренне желаю автору дописать её и издать), а заметки московского гида-переводчика Марины Кедреновской о свой работе в "Интуристе" - она начала там работать в начале 80-х.
Я вспомнила об этом, когда писала предыдущий пост про книгу Миньяр-Белоручеваи вспоминал, как он рассказывал о своём участии в высокопоставленных делегациях в советские времена. А Марина Кедреновская рассказывет про совсем другой тип переводческой работы... но тоже в советские времена (преимущественно). Она отлично пишет, и я уверена, что это интересно не только таким, как я, кто чуть прикоснулся к работе в "Интуристе" (у меня это был месяц летней работы после третьего курса - с Мариной Кедреновской я тогда скорее всего даже случайно не встретилась, но знала некоторых её коллег и успела заметить кое-что из того, о чём она пишет).
Я нашла её заметки в ФБ, но даю ссылку на сайт "По городам и странам", там читать гораздо удобнее. Эта ссылка на первую главку, в конце есть ссылка на следующую, и так далее. Всего пока кажется 31 часть:
http://kraeved1147.ru/intourist-1/

Если вам понравится читать Марину Кедреновскую, на сайте есть и другие её статьи - заметки гида, путевые заметки... Все они собраны здесь:
http://kraeved1147.ru/m-k/

fiafia: (Le déjeuner de Marie)
17858765

Поскольку обложку видно не очень хорошо, повторю главное. Автор книги - Рюрик Константиновия Миньяр-Белоручев, вышла она в 1999 году, адресована в первую очередь школьникам и рассказывает о профессии устного переводчика.
Я когда-то начала не проект, а что-то вроде поиска информации под условным названием 'человеки и словари", заинтересовавшись личностями тех, чьи имена нам хорошо известны, но про кого мы практически ничего не знаем - Литтре, Ларусс, Робер, Вебстер, Даль, Ожегов и т.д.
А ещё мог бы быть проект "человеки и учебники". Тут известных всем меньше, в первую очередь приходят в голову такие имена как Бонк, Попова и Казакова, а если продолжать дальше, то уйдёшь в свою более или менее специализированную область , имена назовёшь, но известны они будут меньшему числу людей, такой проект менее универсален. Кроме того, учебники переписываются (не просто обновляются, а именно переписываются или даже одни заменяют другие) куда чаще, чем словари, так что авторов учебников вполне реально встретить в жизни. Вот, напримар, помню, что в школе у нас несколько лет подряд были отличные учебники по французскому (во всяком случае мне они такими казались, были интересные и весёлые) авторства Елухиной. А потом в институте я с ней встретилась, она читала нам лекции по методике, я ей даже экзамены сдавала. И редко когда у меня с человеком возникало так мало эмпатии...
А вот второй язык, английский, мы учили по учебникам Лапидуса. "Лапидус" это было имя собственное, превратившееся в нарицательное: по Лапидусу, в Лапидусе, из Лапидуса. Мы даже не задумывались, что за этим словом стоит живой человек, завкафедрой второго языка, и уж конечно не знали, что именно ему будем сдавать выпускной экзамен. А когда узнали... Ну, ощущение примерно, как если бы объявили, что вместо экзамена будет небольшой Страшный суд. И конечно я никогда не забуду, как этот небожитель на том экзамене не просто поставил мне пятёрку, а тряс руку и говорил разные комплиментарности.
С некоторыми знаменитыми учебниками превращения автора в легенду не происходит, просто потому что сначала узнал человека - Тарасова, Рощупкина, авторы известных учебниковв по французской грамматике, например, для меня в первую очередь живые люди, мои преподаватели.
А Миньяр-Белоручев, чьё имя известно, наверное,  не так многим - легенда, хотя когда я училась по его учебнику, он был ещё жив.
Résultat de recherche d'images pour "Миньяр-Белоручев, Рюрик Константинович"
Многие возможно удивятся, узнав, что это был учебник по военному переводу - военная кафедра была у нас обязательной на все годы учёбы, после нескольких семестров общей подготовки мы занимались военным переводом. Преподаватели у нас были очень хорошие, но военная кафедра - это военная кафедра, со всей строгостью и дисциплиной. И в учебнике по переводу ничего развлекательного не было, всё было серьёзно, но какой это был отличный учебник! Понятно, что вся лексика военная, не самая воодушевляющая для юных девушек, но какой при этом высокопрофессиональный лингвистический  и методический уровень! И об авторе с редким именем и запоминающейся фамилией я всегда думала как о каком-то загадочном персонаже. Но больше мне ни книги его ни имя не встречались, до недавнего времени - не помню уже, как я наткнулась на упоминание об этой книжке и конечно за неё схватилась.
Как я написала в самом начале, эта книга адресована  старшим школьникам, цель её  - доступно рассказать о профессии переводчика, в первую очередь устного. Профессия эта уж точно на виду (в смысле "на слуху"), но изнанка её, её суть широкой публике неизвестна. Даже не так - широкая публика никакими вопросами не задаётся, ей кажется, что знаешь язык - можешь переводить. А в книжке как рассказывается и про языки, естественно - иностранные, но и родной. Про тренировку памяти, работу над дикцией и речевым слухом, работу над переводческой скорописью -  системой записи при последовательном переводе загадка ),


специальные упражнения для синхронных переводчиков (не языковые). Про разные теории перевода, про разные типы перевода, их историю, особенности работы с каждым. Про широко распространённые заблуждения о том, что действительно является трудным при переводе, и о работе переводчика в целом :о))  В общем масса интересного - не могу сказать, что я узнала что-то принципиально новое в профессиональном плане (книжка всё же популяризаторская), но с большим удовольствием почитала о хорошо знакомом. С удовольствием не только потому, что о знакомом и интересующем, а ещё и потому, что это очень здорово написано. Популяризаторство - ещё одна моя любимая тема, и нет никакого сомнения, что Миньяр-Белоручев - прекрасный и талантливый популяризатор. Это, наверное, вообще черта хорошего преподавателя, я ведь это когда ещё прочувствовала в том самом институтском учебнике по военному переводу.
Кроме того в книге есть кое-что о биографии автора - о работе, учёбе и преподавательской работе (в Военном институте иностранных языков - очень рекомендую заглянуть в статью в Википедии, а я здесь назову тех выпускников, которые в статье не упомянуты, но о которых говорит Миньяр-Белоручев: Гак, Колшанский, Лапидус (!)...) Случаи из жизни и переводческой практики, воспоминания о сопровождении и работе в советские времена с разными известными политическими и военными деятелями. Тоже интересно, уже не столько с профессиональной, как с исторической точки зрения. А некоторые типажи там просто в роман просятся.

Короче - я очень советую эту книжку, причём всем, потому что это талантливое популяризаторство, а значит подходящее для любого возраста. Книга читается легко и быстро, и я могу гарантировать, что получите удовольствие и непременно узнаете что-то новое и интересное.

Повторю здесь библиографию из Википедии - там в основном учебники, но в некоторые мне было бы любопытно заглянуть:

Библиография: )
fiafia: (Default)




Когда я закончила эту книжку, то подумала - ну, вот как про неё рассказывать?
Сейчас, почти месяц спустя, это кажется ещё сложнее, но с другой стороны есть какой-то смысл в том, чтобы дать пройти времени и посмотреть, что же остаётся от книжки. Хотя в данном случае это и так было ясно.

Я купила её около года назад - привлекло название, а когда раскрыла, чтобы полистать, то и полиграфия.
Роман написан от первого лица, от имени переводчика, который переводит на французский язык роман американского автора Бориса Мэттьюз (Boris Matthiews - невозможно не увидеть перекличку с именем автора, Brice Matthieussent) Translator's Revenge (этому же автору принадлежит авторство романа Fragments épars). Главные герои романа Translator's Revenge - французский писатель Абель Прот (Abel Prote) и его американский переводчик Давид Грей (иногда превращающийся в David le Gris - фамилии в романе иногда переводятся, это концептуально), который переводит роман под названием NdT (думаю, что всем ясно, что это значит, но если вдруг неясно, то на русский это название следовало бы перевести как "Прим. пер.").
Я думаю, что даже это короткое изложение (в котором нет пересказа сюжета - я этого вообще стараюсь никогда не делать, но в данном случае оно просто невозможно) даёт понять, что речь пойдёт о roman à tiroirs, романе шкатулочного типа, который мне больше нравится называть "матрёшечным" - и автор, не спросив моего мнения, видно тоже этот термин предпочитает, потому что у него poupées russes упоминаются, но принимают форму пасхальных яиц, вкладываемых одно в другое. И будет и лабиринт, и зазеркалье, и тайные ходы и переходы, и приведение к бездне (mise en abyme), а я ещё скажу про пинг-понг и va-et-vient. Во всех этих терминах вы уже увидели метафору переводческого труда, а в романе Бриса Матьёсана практически все они ещё и овеществлены. Равно как (и это, на мой взгляд, самая большая удача автора) ему удаётся сделать материальным это в общем-то виртуальное место существования переводчика, где показываться часто - моветон, лучше бы вообще там не появляться. Речь о сносках, в которых пишутся те самые "прим. пер.". А поскольку написан роман от имени переводчика, то и говорит он в этих самых сносках к переводимому им роману "Месть переводчика". Сначала он пользуется ими по назначению, но затем не выдерживает и начинает комментировать роман, сноски разрастаются. Вот так это выглядит уже на тридцать четвёртой странице, а на последующих  сноска занимает целую страницу или даже несколько (проницательный читатель уже догадался, что неотвратим момент, когда из-под черты сноски переводчик переместится в пространство над нею - и этот переход тоже овеществлён):


Переводчику не нравится, как пишет автор, он потихоньку начинает его подправлять, всё больше и больше вмешиваясь в текст - сначала в тексте он уничтожает прилагательные, наречия, потом целые абзацы и даже страницы... Всё это довольно предсказуемо в романе о переводчике (см.
Жела, Костоланьи...) А метафора о сносках и "прим. пер." для автора (Брис Матьёсан - известный профессиональный переводчик американской художественной литературы) очень важна, и ей он посвящает следующие практически программные строки (стр. 101):
Je ne sais plus qui a écrit que toute vie humaine - la tienne, la mienne - n'était peut-être qu'une série de notes en bas de page d'un vaste chef-d'oeuvre obscur et inachevé. Selon cette version de la réalité, nous serions des appendices mineurs d'un grand roman inconnu dont l'auteur ne se montrerait jamais. Cet auteur invisible nous soufflerait nos répliques, déciderait de nos actes, de nos amours, de nos carrières, de nos pensées. Pour lui, tout serait clair, à moins qu'il ne soit lui même une simple pièce rapportée d'un autre roman, plus vaste que le premier, écrit par un autre auteur, un écrivain à la puissance deux, lequel pourrait à son tour être la notule d'un troisième... et ainsi de suite, peut-être à l'infini. Chacun de nous serait alors une note ne bas de page dans une note en bas de page dans...! selon un emboîtement interminable de poupées russes de plus en plus petites, d'oeufs de Pâques contenant une infinité d'autres oeufs plus ou moins bariolés, un masque cachant un masque cachant un masque..., une marionnette manipulant une marionette manipulant...

Вот, собственно, что-то такое Брис Матьёсан и пытается сделать в романе - я написала, как начинает мстить переводчик, вмешиваясь в переводимый текст, но писатель Абель Прот, герой переводимого романа, ненавидит другого героя того же романа, переводчика Давида Грея, готовит ему свою месть, осуществляя которую он будет манипулировать переводчиком собственного романа. И переводчик-повествователь уже физически вмешивается в текст, встречаясь со своим коллегой из романа, и потом они вместе задаются вопросом, кто же и где же этот самый Борис Мэттьюз, написавший роман Translator's Revenge и так далее и так далее... и читатель запутывается совершенно и окончательно. Романов с такой сложной сюжетной структурой я читала немало, только в последнее время были
Исхаков и Кальвино. Кто назвал Кальвино, сразу подумал об Улипо, и правильно сделал, а это приводит нас к самому правильному имени, имени Жоржа Перека. Когда я читала Матьёсана, а раньше -  Исхакова, то думала, что надо бы прямо схему нарисовать, чтобы разобраться в построении сюжета. Схем я не рисовала, но задавалась вопросом - а рисовали ли её сами авторы? Потому что вот Перек (в бескомпьютерное, напомню, время) её рисовал, выстраивал и продумывал - при этом, когда читаешь его, не думаешь про эту схему,  она читателю не нужна, и так всё понятно,  у него настоящий роман. А Матьёсана читаешь, путаешься и начинаешь сомневаться: ему-то самому всё в собственном сюжете понятно? В процитированном выше программном пассаже он говорит, что "высшему" автору романа всё ясно, но вот ему самому, как мне кажется, ясно не всё.
Матьёсану не откажешь в воображении и изобретательности - читать роман поначалу довольно увлекательно, но потом надоедает (впрочем, чувствуешь, что и автор выдыхается), начинаешь постоянно ощущать давление формы, чего, как я сказала, никогда не чувствуешь у Перека (а был ли писатель, в большей степени озабоченный формой?) или, например, у Кэрролла (параллель с "Алисой" не только в слове "зазеркалье," я вспоминала о ней ещё и тогда, когда читала про поэтапный путь - опять овеществлённый -, который проделывает переводчик Давид Грей).

Вот, собственно, и всё. Следует добавить, что эротические пассажи в романе довольно эффективны (роман о переводчике, разумеется, не может не быть эротическим, ведь "traduire, c'est faire se rencontrer deux langues", а "la traduction est le va-et-vient entre deux textes").
Приведу также два кусочка из сцены в самолёте. Первый -  просто шутка, по-моему, необязательная, но милая:
(стр. 185) Quand le chariot, poussé par une hôtesse peut-être polyglotte, arrive à hauteur de leurs sièges, Doris demande un porto en anglais et David un whisky en français.
(Дорис - француженка, а Давид - американец, но это всё никакого значения не имеет, сами понимаете).

Дальше он описывает меню - к этому меню он ещё вернётся, подчёркивая значимость, но по-моему, это просто ради удовольствия сочинить чёрно-белое меню для переводчика.
Entrée: de la soupe, un bouillon clairet où nagent les pâtes blanches en forme d'étoiles, ou, plus exactement, d'astérisques.
Plat principal: seiche à l'encre accompagnée de riz blanc!
К основному блюду прилагаются deux petits sachets rectangulaires, l'un noir, l'autre blanc, posés sur le plateau, le poivre et le sel.
А на десерт, конечно, millefeuille.

fiafia: (Default)



Начинаю писать про эту книгу - и мне даже страшновато, я боюсь, что совсем не справлюсь, не выйдет у меня про неё рассказать. Поэтому я сразу скажу, что не то что она мне понравилась - она произвела на меня очень сильное впечатление. Пока я читала, мне жаль было всякий раз выпускать её из рук, когда закончила - показалось даже, что я и читать больше ничего не смогу. Ну, не сразу, по крайней мере. Ну правда, как и что читать, проведя несколько дней в обществе такого удивительного человека?
Потому что такой след книга оставляет не благодаря каким-то особенным историческим и автобиографическим подробностям (хотя они там есть, конечно) и не благодаря слогу и стилю (за этим - в её переводы, а тут такой простой, обыденный даже язык: интеллигентный, искренний, но с оговорками и поправками, с нарочно недоговоренным), не благодаря рассказам и байкам с анекдотами  о переводческом труде (и в этой книге знаменитой переводчицы почти ничего про профессию нет), а именно из-за того, что узнаёшь, что за удивительный человек Наталья Трауберг, которая старается говорить о себе как можно меньше.

Это довольно странная книга, и читать её поначалу не очень просто. Это не автобиография (очень скоро становится очевидно, что Трауберг не может писать автобиографию, и почему - тоже понятно), это вообще не единый текст. Книга составлена из её статей и текстов, написанных в разное время для разных изданий по разным поводам. Текстов опубликованных и неопубликованных. Но составлена книга так, что из всех этих элементов начинает выстраиваться история её жизни - некоторые эпизоды она пересказывает несколько раз, с разными подробностями и уточнениями, и поначалу непонятное постепенно становится яснее. И хоть то, что узнаёшь о её жизни, удивительно, куда удивительнее сама личность, человек, которого вот так, через тексты, поступки, высказывания для себя открываешь. Я много повыписывала - её мысли о свободе, о воспитании (об очень-очень важных вещах она говорит: и о неумолимых родителях и неуправляемых детях, и о дедушках-бабушках при них при всех, Санаев вспоминается - я его вчера, кстати, умудрилась placer на читательском кружке; и даже Лунгина вспоминается - точнее, её переводы, в которых мир полного свободы  детства), о вседозволенности, о "дамах" - я очень не люблю, как сейчас это слово употребляют, но в лексиконе Трауберг оно особенное и очень точное, очень ясно, что за смысл она в него вкладывает. И я не буду здесь ничего цитировать (хоть очень хочется), потому что это не афоризмы, а мысли, к которым она постоянно возвращается, повторяет и заново формулирует - это нужно читать и думать про всё про это вместе с ней. (Может, выпишу всё-таки потом в отдельный пост, больше себе для памяти, не для обсуждения.)
Разумеется, очень много о религии и религиях, опять-таки понятно, учитывая её биографию. Я поначалу насторожилась, но читать это очень интересно - такая глубина и стоящие за мыслями годы размышлений чувствуются. И о моде на религию, об искажённой религии она говорит - мне было интересно и близко то, что об этом думает человек искренне и глубоко религиозный.

Замечательные рассуждения про  "саму жизнь" и "туфельки ровно" - эти выражения уже и в мою речь потихоньку входят.

Иногда удивительно, что вот такой человек перевёл Честертона (хотя быстро перестаёт быть удивительным - я-то в первую очередь вспоминаю детективные сюжеты, потом от "Человека, который был Четвергом" перекидываю мостик к Thursday Next Ффорде, а она больше о его религиозной философии рассуждает) и, особенно, Вудхауза. Вудхауза я в переводе не читала, а Честертона - не помню, кажется, тоже только в оригинале читала.
И ещё мне понравилось, как иногда она обращается, взывает даже к литературным героям из переведённых книг: "О Господи, где патер Браун, который разберётся в их судьбе!"

Я больше, наверное, ничего не буду писать - поблагодарю только ещё раз за книгу
[info]escucha_mi , потому что это очень важная, я бы даже сказала, обязательная книжка. И ещё дам ссылку на интервью с Трауберг Елены Калашниковой [info]elka5678 , оно здесь: http://old.russ.ru/krug/20010417.html

Под катом - цитаты для
[info]angara_kat  :о))) , за форму а не содержание.

Read more... )




fiafia: (Default)



Потом я прочла "Подстрочник" Л.Лунгиной (спасибо
[info]escucha_mi ).
Ровно год укладывается в промежуток между 3 апреля 2009 года, когда я дочитала
Les saisons de Moscou Лунгиной, и 11 апреля 2010 года, года был дочитан "Подстрочник". А летом был фильм. Я неоднократно рассказывала (потому что мне эти стекающиеся в жизнь обстоятельства очень понравились) про этот год с Лунгиной и повторяться на буду. Только про книжку несколько слов.

Я не очень торопилась её читать, мне казалось, что не так уж много времени прошло после фильма, думала - может, стоит немного подождать.
Оказалось - можно было не ждать. Несмотря на подзаголовок "жизнь, рассказанная в фильме" (подзаголовок правильный - фильм вспоминается, читаешь про то, что было в фильме - вспоминаешь, как это было в фильме), книжка вполне самостоятельна. Авторы говорили, что туда войдут не попавшие в фильм рассказы, что-то из того, чего не было в фильме, но было во французской книжке. Так оно и есть - какие-то части показались мне совсем новыми, неизвестными (или память подводит?). Но достоинство книжки не в том, что она напомнит об увиденном или станет своего рода конспектом или "подстрочником" к фильму. Все полюбившие фильм говорили об особенном даре Лунгиной-рассказчицы, в течение нескольких часов не отпускавшем нас от экрана. Удивительно и ценно то, что когда эти устные рассказы стали книгой, в них сохранился этот особенный тон, эта особая манера рассказа.
Я не вижу большого смысла сравнивать фильм и книгу - скажу честно, что когда узнала о выходе книги, обрадовалась, но и подумала, что книгоиздатели хорошо рассчитали коммерческий ход. Они, наверное, рассчитали, но книга честно имеет право на независимое от фильма существование, а фильм - на независимое от книги (сейчас пишу и опять вспоминаю про совершенно гениальный видеоряд в фильме, когда события минувших дней иллюстрируются не только документами и архивными съёмками, а сегодняшними кадрами, снятыми в современных городах - на меня это очень сильное впечатление произвело).
Мне хотелось бы поговорить о французской и  русской книжках. Не подумайте, что я ношусь с этой французской книжкой, как с писаной торбой; если вы взглянете в мой профиль, увидите, что на "Однокнижниках" французской книжке я отдала две звёздочки, а русской - пять (максимум). Год спустя, я сама с собой согласна, но тем не менее хочется об этом немного поговорить.
Когда вышел фильм, и стали говорить о готовящейся к выходу книге, я удивилась, что по-прежнему ничего не говорится о французской книжке. Тем более, что режиссёр рассказывал, например, что не так уж легко было уговорить Лунгину на запись рассказов. Нелегко - а ведь была давно уже книжка, значит, кто-то уговорил?  И книжка не переводилась - почему? Не заинтересовала издателей или сама Лунгина не захотела? Помнится, я даже задала в ЖЖ вопрос издателю, но ответа на него не получила. Потом, кажется, на "Эхе", была интересная встреча с режиссёром фильма и издателем книги, и последний сказал, что часто возникают вопросы о французской книжке "Московские сезоны" (подозреваю, что имелся в виду мой единственный вопрос - книжка совсем не известна, она действительно получила премию читательниц "Эль", но это отнюдь не означает широкое признание, тем более почти двадцать лет спустя), но вот теперь спрашивающие будут удовлетворены, потому что в русскую книжку вошло многое, не вошедшее фильм, и кое-что из французской книжки.
То, что во французской книжке действительно было кое-что, чего не было в фильме, бесспорно. И наверное, это в русскую книжку вошло - я теперь уже не смогу сказать, откуда именно о чём узнала. Только вот не знаю насчёт остальных многочисленных спрашивающих, но мой вопрос был не об этом.
Повторюсь - я низко оценила французскую книжку и сейчас от оценки этой не отказываюсь. Не знаю, была бы она ниже, ставь я её сейчас, после прочтения русского "Подстрочника", но выше точно бы не стала.
Причины невысокой оценки можно понять из моего тогдашнего поста. Да, мне конечно не хватило рассказов о её профессии и работе, но это не причина снижать оценку. Мне не понравилось, что в книжке нет фотографий, что она неряшливо издана (транскрипция имён просто безобразна - если кто бы и захотел, не смог бы ничего ни в каких библиографиях сыскать с такой транскрипцией), но главное - жизнь интереснейшая, факты интересные, про людей пишет необыкновенных, а читать ... ну, не очень интересно. Тогда я говорила об этом, почти смущаясь и извиняясь, теперь, когда знаю, как это должно было быть, мне и смущаться нечего. И тогда возник у меня вопрос, а теперь он ещё настойчивее встаёт - как же создавалась та французская книга? Потому что уверяю вас, известную вам по фильму и книге "Подстрочник" Лунгину во французских "Московских сезонах" вы бы не узнали. Она сама писала по-французски, а потом отредактировали? Соавтор Клод Кьежман (Кижман?) записывала или даже переводила рассказы? Ответов на эти вопросы у меня так пока и нет.

Лунгина мало рассказывает про современный период - например, про то, как изменилась её профессиональная жизнь; например, про то, как они с мужем стали наконец ездить за границу, ездили часто и подолгу. Возможно, поэтому и не было повода упомянуть французскую книжку (а может, другие причины, кто же знает?). Эта сдержанность, кстати, потому ещё досадна, что всегда интересно узнать реакцию человека, долго и бережно хранившего что-то в памяти и много лет спустя опять увидевшего это наяву (сразу ассоциация с видеорядом в фильме "Подстрочник", о котором я писала выше - современные кадры иллюстрируют исторические события, происходившие в этих же местах). Но, возможно, ей не хотелось об этом рассказывать, или посчитала, что эти эмоции - ничто в сравнении с той Историей, о которой всё время шла речь.
Ещё я сетовала, что она так мало про свою профессию и работу рассказывает. Но если задуматься - эта история с написанными одним человеком про одно и то же и такими разными двумя книгами как раз и приводит к неожиданному разговору и о профессии и о наших связях с родным и чужими языками. Что нам язык, какими мы предстаём благодаря или вопреки языку...

А если вернуться к книжке "Подстрочник", это же тема поста, - читайте, конечно же, читайте непременно. И фильм тоже нужно посмотреть.

fiafia: (Default)


Я недавно
писала, что увидела в книжном роман с "интересным названием" Le traducteur amoureux.
В ссылочном посте объясняется, какая связь между этими двумя "переводческими" романами Жела, ну, а я решила начать с начала и раздобыла себе первый.
Книжка небольшая, читать её теоретически и технически недолго, но силы быстро иссякают.
Повествование от лица этого самого переводчика, который однажды случайно в переведённом тексте вместо точки с запятой ставит проcто запятую. Он не исправляет ошибку, но мысль о ней долго его мучит (здесь всё правдоподобно, хоть и можно сделать оговорку). Редактор ошибки не замечает, её вообще никто не замечает. В следующих переводах переводчик начинает добавлять от себя сначала слово, потом фразу, потом слегка меняет тон и стиль... Кажется, что автор ведёт нас к такой метафоре  о сути переводческого труда, и чтение кажется почти увлекательным. Но вот и нет. И скорее всего потому, что сам Жела мало что или даже ничего не знает на деле про переводческий труд. 
Исхакова читаешь и чувствуешь, что он знает. А Жела, по-моему, не знает. И он, кстати, очень скоро превращает своего переводчика в писателя (нечитавшим может показаться, что это развитие метафоры о сути переводческого труда - но нет, не развитие, да и изначальная метафора не состоялась) - с этой тематикой ему, наверное, проще. Он много говорит о взаимоотношениях героя и текста - но это не переводческий взгляд, а писательский (хотя я не могу судить, в какой степени он писательский), пусть он и настаивает на слове "перевод". Он приходит к заключению, что взаимоотношения между писателем и повествованием есть взаимоотношения перевода: "Moi, traduit dans une histoire..." На мой взгляд, это игра словами, и речь в первую очередь о писательском труде. При этом все его рассуждения и построения  довольно умозрительны и скучноваты - где-то с середины книги становится неинтересно до мучительности, и когда книжка заканчивается (а всего-то 127 страниц!), вздыхаешь с облегчением. А я ещё - редкий случай! - пожалела о потраченных на книжку деньгах.
Про "Влюблённого переводчика" (влюблённого в кого? во что?) я читать не буду.

Хотя вот вчера на читательском кружке я всё это про книжку рассказала (я ещё категоричнее вчера высказывалась, начала словами "C'est nul !"), а одна сочитательница (бывшая библиотекарша на пенсии) взяла её почитать. Интересно, что скажет.

А я пока что позволю себе заметить, что 127-страничная книга напичкана ошибками-недоправленностями типа:
Les gens aiment les étiquettes et, à plusieurs reprises, j'eus le sentiment que de vouloir changer de place en dérangeaient certains.
или:
Pour en parler je faisais du héros de mon histoire un homme d'une cinquante d'années.

(их правда много таких, я даже всё не выписывала, видно что недоправленность, чаще всего, когда фраза начинается на одной странице, а заканчивается на следующей - типичное место для  корректорско-редакторских недосмотров, но это никого не извиняет).

Всё это нехорошо, но следующее - просто неприлично:
p.79
Le livre était là, bien serré entre mes mains, prêt à agonir.

Причём знает ведь, как правильно; на стр. 122 читаем:
Je me souviens aussi d'une grande plante verte qui agonisait dans un coin.

Спутать глаголы agonir и agoniser - бездарно, тем более в романе под названием "Переводчик". С другой стороны, этот паронимический гротеск - почти как струя свежего воздуха, а то было бы до конца не дотянуть.

fiafia: (Default)

Следующей за Геласимовым была книжка другого не известного мне русского писателя, Валерия Исхакова, «Читатель Чехова». Вернее, поскольку читано было по-французски, Le lecteur de Tchekhov (они не поставили accent aigu, вот и я вынуждена не ставить - страдаю из-зи этого почти физически).
Сначала я не собиралась её читать – я стараюсь избегать чтения русских книг в переводе: и смысла нет, и удовольствия мало – книжку взял в библиотеке Филипп и, прочитавши, посоветовал мне попытаться сделать над собой усилие. Я сделала, прочитала. Оказалось, кстати, что кроме как по-французски шансов прочитать её у меня не было – роман был опубликован в 2001 году в каком-то толстом журнале (кажется, «Знамя», но нужно проверить), а вот отдельным изданием на русском языке судя по всему не выходил – во всяком случае я не нашла никакой информации, никаких выходных данных и тем более никакой обложки. А на русскую обложку мне очень любопытно было взглянуть, да.

Почему? Потому что это очень странная книга, и, чтобы как-то её объяснить, недостаточно говорить про «повествование шкатулочного (я бы даже сказала, матрёшечного) типа» или roman à tiroirs. Тут нужно придумать определение жанра à ma façon, но лучше, чем это сделано на обложке французского издания, не сделать. Литография Эшера просто идеальным образом определяет жанр. Собственно, для «показа» жанра подошла бы практически любая литография Эшера – с невозможными узлами и лабиринтами, кажущимся нормальным, но искривлённым пространством, превращающимися в лебедей рыбами (или наоборот?). Но выбранная для обложки подходит наилучшим образом, потому что она всё-таки является ещё и иллюстрацией к роману. Только в нашем случае не художник рисует художника, а писатель пишет про писателя, становясь читателем того, другого писателя, который в свою очередь читает роман первого. Непонятно? В книжке ещё запутанней, и тут я содержание не пересказываю не из человеко- и читателелюбия, а просто потому, что я, думаю, на такой пересказ неспособна. Единственный шанс (не стопроцентный) понять, что там происходит – это прочесть книгу. У меня под конец голова шла кругом, я прилично запуталась – в именах, названиях, повторяющихся или отражающих друг друга ситуациях, в целых страницах, которые читаешь по второму разу (и задаёшься вопросом – а не по третьему ли?) Когда заканчиваешь книгу, возникает не то что желание, а потребность прочесть её ещё раз – чтобы наконец разобраться. Не знаю, насколько это входит в концепт. Но вот если после второго прочтения потребность прочесть ещё один раз снова возникнет, это точно концепт и продолжение сюжета в реальность. Но я не могу об этом судить – я не стала перечитывать, побоялась этого продолжения в реальность, побоялась стать вечным читателем одной книги, хотя это могло бы стать сюжетом другого романа – вполне в стиле и жанре исхаковского.

«Читатель Чехова» - не литературный, а сверхлитературный роман. Там очень много верного про читателей и – про переводчиков! (да-да, вот где не ждали...) Исхаков завязывает такой невероятный эшеровский узел, что логика развития сюжета, когда один писатель читает роман другого писателя, в котором читатель читает его собственный роман (даже не пытайтесь меня понять), приводит к тому, что одна книга читает другую книгу, фактически обходясь без читателя.

Много-много чего вспоминается. Возможно, такие романы надо называть экспериментальными – я назову его «улипийским». Вспоминается библиотека Борхеса, вспоминаются книжки Ффорде, вспоминается то, что на тот момент ещё не было прочитано (и это опять в духе романа Исхакова) – имею в виду законченную пару дней назад книжку Итало Кальвино Si par une nuit dhiver un voyageur (когда я буду про неё рассказывать, непременно вспомню «Читателя Чехова» Исхакова). Из личного опыта вспоминается потрясшая и многое в моём представлении перевернувшая встреча с писателем Кристианом Гайи.

Роман литературный, книжный, читательский – поэтому с радостью встречаешь литературные, книжные, читательские совпадения.

p. 38

Car le vrai lecteur souffre de ne pouvoir exprimer activement ses sentiments au héros du livre. Les lettres à l’auteur ou à l’éditeur sont un succédané primitif. Le vrai lecteur voudrait que le héros du livre sente sa sympathie ou son antipathie, il voudarait parfois lui suggéerr quelque chose, l’aider l’empêcher de commettre une erreur irréparable. Et simplement, enfin, lui dire : c’est moi, je te lis, je ne suis pas n’importe quoi.

 

Воспоминания об общем историческом прошлом. Глядя на свой рабочий компьютер, переводчик вспоминает, как оно было раньше и могло бы продолжаться поныне:

p. 166

Et parfois, je pense : et si l’histoire de notre pays, en 1991, n’avait pas quitté l’ornière qu’elle suivait ? Si c’étaient toujours les communistes qui nous dirigeaient, est-ce que quelque chose aurait changé dans le domaine d’édition ? C’est peu probable. On aurait donné à l’imprimerie un manuscrit, recopié au mieux sur une machine électrique Optima par une dactylo des éditions, avec des remarques à la main du correcteur, là-bas, chez l’imprimeur, on l’aurait composé sur une Linotype et on nous aurait renvoyé des placards sentant l’encre… Non, ces messieurs les camarades ne nous auraient jamais laissé accéder à la technique moderne. Ou plutôt, peut-être qu’on l’aurait admise pour les maisons d’édition en triplant ou en quadruplant le contrôle sévère qu’on leur faisait subir, mais pour nous, les travailleurs à domicile, certainement pas ! Et si je me mettais soudain à sortir des tracts sur mon imprimantes ! …

 

Нельзя, правда, сказать, что  в этой части наши воспоминания  полностью совпадают – тут в первую очередь сказывается разница между столицей и провинцией.

Я начала работать в издательстве в 1985 году и вполне застала тот традиционный путь прохождения рукописи, о котором он пишет. Но типография наша уже почти полностью перешла на фотонабор.

И компьютеризация редакционной деятельности не заставила себя ждать. Я точно не скажу, когда именно нам установили первые компьютеры, но думаю, что это было в году 1987-1988. Во всяком случае я научилась и начала работать на компьютере именно тогда, на работе, успела пополучать надбавку к зарплате «за компьютер» и походить поподрабатывать в «Новое время» вносить компьютерную правку, потому что они тоже были в самом начале компьютеризации, и заменить ушедшую в отпуск сотрудницу никто из "своих" не мог - введению компьютеров многие сотрудники издательств сопротивлялись. А в 1991 году я уже в издательстве не работала – именно потому что пришли другие времена, и все, кто мог, переходили на более или менее вольные хлеба. К тому же чувствовалось, что издательству в его тамошнем виде скоро конец, так оно и произошло, иностранные редакции разогнали, издательство переключилось на выпуск книг на русском (до этого русские книжки были каплей в море), а бывшие коллеги и знакомые создавали «Вагриус».

Но я вполне отдаю себе отчёт, что наше издательство, будучи «идеологическим», находилось в привилегированном положении, и что даже по Москве далеко не везде была такая ситуация, что говорить о провинции.
Прошу извинить за пространный уход в сторону.

 

А вот ещё очень приятное совпадение! Когда-то я придумала, что должен быть такой «книжный ангел», нашла его портрет, он даже здесь в ЖЖ появлялся:
 
А у Исхакова –

BSL, le Bon Seigneur des Lecteurs.

 

Заключаю. Это очень любопытный роман, нельзя оставить его незамеченным. Но всё же, хоть и назвала я его "улипийским", форма в нём выходит на первый план, заслоняя содержание. Интерес к сюжету теряешь, только ждёшь - что там он ещё запутает или распутает. Но знакомство с автором всё же доставило мне удовольствие.

fiafia: (Default)

Продолжаю (а что делать, всё само ко мне стекается).

Сегодня во ФНАКе видела новую книжку:



Написано, что первая страница - воспроизведение первой страницы его предыдущей книги, а дальше повествование развивается по-другому.
Как называлась предыдущая книга? А вот:


Самое забавное, что только вчера я закончила очень странную книжку Валерия Исхакова. Читала по-французски (до чего может довести жизнь вдали от Родины), поэтому это был Le  lecteur de Tchekhov
,
а не "Читатель Чехова" (я честно искала русскую обложку, но не нашла - неужели в России роман не выходил отдельной книгой, а только в "Дружбе народов" печатался? - я ничего не понимаю в нынешнем российском книгоиздании). Так вот, хоть  в названии "читатель", а не "переводчик", герой (какой?!!!!!!! - мой возглас поймёт только читавший роман) там как раз очень много переводит и правильных и точных страниц про переводческую работу в романе немало (хоть он к реализму не имеет отношения - не пытайтесь понять, это действительно очень странная книга).

Ввожу тэг "переводчик - это название".

fiafia: (Default)

Вдруг попадается всё больше книжек про эту профессию, и издательства хранят  верность. Имею в виду не "Подстрочник" Лунгиной - книжку ещё не начала, но, думаю, что как в фильме и во французской книжке, там про профессию как раз меньше всего будет.
И Улицкую не имею в виду - Улицкую я не читала, потому что Улицкую я не читаю.

Но вот у французов. Давно прочитан давно переведённый
Костоланьи :


Куплено, но пока не прочитано про месть (надеюсь, страшную) переводчика:



А сегодня услышала про только что вышедшую новую книжку :


fiafia: (Default)

За вчерашний день был прочитан "Переводчик-клептоман" Костоланьи.
Я полностью согласна, что хорошие книги надо читать медленно, нечего торопиться. Но это должно быть по обоюдному согласию между книгой и читателем, а когда то ли ты книгу мусолишь, то ли она тебя - это плохой знак (я всё на "Библиотеку географа" намекаю).

Рассказы Костоланьи хочется, очень хочется читать медленно. И читаешь так поначалу, а потом - не оторваться, ну ещё чуть-чуть, ну ещё... А книжка, к сожалению, совсем небольшая.

Даже не знаю, что сказать, кроме как - читайте! (если любите читать рассказы, разумеется). Ну да, можно сравнить с Эме, с Аллэ, это и без меня сравнили. Я не удержусь от некоторого сравнения (по форме) с Тристаном Бернаром (наверное, это ещё из-за того, что та же эпоха), с новеллами (attention! именно новеллами, не романами) Труайя. Но зачем сравнивать? Ну видно, что талантливый был писатель, я его ещё читать буду.
Перевод на французский мне понравился, надеюсь, что стиль перекликается со стилем оригинала, по крайней мере стилевое единство во французском тексте выдержано).
Вы думали, что знаете, что такое ville franche? А вот и нет, это просто - честный город. Там перед нищим в тёмных очках стоит табличка с надписью "Я не слепой, и тёмные очки ношу только летом", в витринах магазинов вывески гласят "Портящая ноги обувь! Мозоли и нарывы гарантированы. У некоторых клиентов были ампутированы обе ноги" или "Дорогая и недоброкачественная одежда. Торгуйтесь, вас надувают!"
Вы знаете, как уходят "по-английски" и "по-французски", но известно ли вам, что такое "уход по-венгерски"?
И для чего, по-вашему, получивший огромное наследство скромный поэт начинает брать уроки у вора-карманника?
И в чём обвиняют переводчика-клептомана?
И как вести многочасовую беседу с кондуктором-болгарином, не зная по-болгарски ни слова?
Что делать с вашей любимой шляпой, которую бесповоротно переехала повозка?
А юмор такой, якобы бесстрастный, pince-sans-rire, любите?

Вам сюда:

Я не могу удержаться - засовываю под кат несколько кусочков. Очень хотела перевести, но решила, что бессмыслица - переводить перевод.


Остаётся только добавить, что Дежё Костоланьи родился в 1885 году. Он всю жизнь очень много работал, был журналистом, переводчиком, выпустил поэтический сборник, несколько романов, сборник новелл "Эсти Корнел" (этот персонаж присутствует во всех рассказах - он либо рассказывает истории, либо является их главным действующим лицом). Умер от рака в 1936 году.

Profile

fiafia: (Default)
fiafia

April 2017

S M T W T F S
      1
2345678
910 1112131415
1617 1819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 21st, 2017 01:26 am
Powered by Dreamwidth Studios